Стань богаче!!!

"История одной собаки"

Маленький рыжий мальчишка обнажил в радостной улыбке попорченные зубы и натянул верёвку. Собака уже пересекла роковую линию, но не она, а шедший вслед за ней человек был настоящей целью; нога в хорошо вычищенном ботинке зацепилась за верёвку.

Оборванный шаг... Испуганный вскрик, нелепо выставленная вперёд рука. Падение. Падение навзничь, лицом в асфальт. Круглые чёрные очки взрываются сотней угольных брызг, осколки вгрызаются в лицо, борозды разодранной кожи наполняются кровью. Но не это самое страшное.

Падая, уже не в силах сдержать испуганный вскрик, человек нелепо и неловко выставляет вперёд руку, и попадает ей по собачьей спине. Собака испуганно взвизгивает и отскакивает в сторону, уходит из-под падающего тела, - с тротуара - на дорогу, вырвав поводок из разжавшейся руки.

...Дьявольское скрежетание безнадёжно запоздалых тормозов, и глухой удар вышибает из лёгких пса последний звук, между поскуливанием и вздохом, и отшвыривает уже неживое тело на несколько метров. Задний ход. Вывернутый вправо руль. И лицо водителя: круглые от испуга глаза, приоткрытый, словно в гримасе боли, рот, как будто его пальцы не сжимают до побеления руль, а скребут бессильно асфальт, - как будто это не он, а его. Газ - и легковушка с помятым радиатором срывается с места и уходит, пьяно петляя, оставляя облаке голубоватой бензиновой гари человека, медленно отрывающего от наждака асфальта разбитое и окровавленное лицо. Руки не шарят по земле, не ищут очки, которые никогда не были нужны, руки не пытаются вытереть кровь, заливающую глаза. Она не мешает им видеть: эти глаза никогда не видели. Человек тяжело садится и пытается произнести волшебное слово, но заходится кашлем. В конце концов сиплым голосом, последним усилием надорванных в крике связок, произносит: «Азор...», потом, через секунду - ещё и ещё, с нарастающим отчаянием, потому что он уже понимает, что произошло: слух рисует ему не менее точную картину произошедшего, чем могло бы дать зрение; но он всё отказывается верить, и порванные губы сквозь боль пытаются свистеть, но ничего не выходит. И тут доносятся шаги детских сандалий, лёгкий топот убегающего пацана.

Этот звук на миг отвлекает внимание сидящего на земле человека, он поворачивает в сторону беглеца невидящие глаза и тихо шепчет: «Пожалуйста...» Но тут он наконец понимает, что именно произошло, рука тянется назад и натыкается на протянутую бечёвку, в ярости рвёт её на себя и губы беззвучно шевелятся, проклиная.

Потом ещё, в последний раз: «Азор...», и, сначала попытавшись подняться в полный рост, а потом, когда подвёрнутые ступни дают о себе знать, отрешившись от мысли подняться, - на четвереньках, медленно, орошая кровью полотно асфальта, он ползёт к тому месту, где на боку лежит мёртвое тело собаки-поводыря, двигаясь на звук падения, врубившийся в память и оставивший там незаживающую отметину, или, может, на шум уже слетающихся мух, или на запах крови, но скорее всего потому, что есть необъяснимая уверенность, что его собака лежит именно там. Он всё ещё пытается свистеть, когда его вытянутые руки утыкаются наконец в липкий и горячий от крови шерстяной бок. Порывистым движением слепой прижимается ухом к грудной клетке убитого пса и ничего не слышит...

Но наверное это мерзкое назойливое жужжание мух мешает различить слабое биение в глубине груди, ведь не может же быть, чтобы он умер, просто не может такого быть!

Пальцы зарываются в густую шерсть, губы находят мокрый ещё нос, он чешет пса за ухом и шепчет, шепчет: «Азор... Азорка...» Слеза бежит за слезой, горло набухает и рвущиеся связки рождают нечеловеческий, полный тоски и отчаяния крик, а ободранный кулак всё молотит, не чувствуя боли, асфальт.

Собираются люди - улица хотя и не оживлённая, но и не безжизненная. Через четверть часа подъезжает скорая, его тормошат, обращаются к нему, но он говорит только с убитой собакой, и губы бесконечно повторяют: «Азорушка... Азорка...»

Сильные руки отрывают наконец его грузное тело от асфальта, но он, почти по-детски плача, тянется вслепую к телу пса, и тогда санитары, вопреки всем инструкциям, укладывают и собаку рядом с его носилками в машине. Сирена, синее мелькание мигалок - и скорая уносится прочь по сонным улицам, толпа нехотя разбредается, и на месте остаётся только маленький мальчик, размазывающий по лицу слёзы и давящий рвущиеся из груди рыдания, а сандалия бессмысленно проводит по земле кровавые полосы - в чёрную лужу - и из неё... И когда он осознаёт, что делает, то захлёбывается, срывается с места и удирает.

...В больнице слепой приходит постепенно в себя. Но шёпотом, чтобы никого не разбудить и не настораживать медсестёр, зовут и зовут, не останавливаясь даже во сне: «Азор...», а рука тянется в ожидании, когда в неё уткнётся мокрый нос, когда горячий шершавый язык согреет мёрзнущие пальцы... Азор... Как будто если произнести это имя десять тысяч раз, это оживит собаку. Конечно он знает, что это не так, что ничто уже не поможет ни ему, ни его погибшему псу.

И даже самые нервные и раздражительные больные не скандалят и не жалуются врачам, если посреди ночи их будит тихий, робкий и жалобный свист, свист человека, подзывающего свою собаку, которая убежала и что-то всё никак не возвращается... Но просто надо быть терпеливым и звать её ещё и ещё - она ведь умная, она всё понимает, она не оставит его одного никогда, её же учили...

Его начинают подготавливать к выписке, заказывают для него лёгкую слепцовскую трость и новые чёрные очки, заслоняющие незрячие глаза от любопытного мира, а он всё зовёт и зовёт своего пса, свистит сквозь слёзы, и шепчет: «Азорушка... Азор... Ну иди сюда, иди ко мне...», а иногда пытается построже: «А ну ко мне!», но пёс всё равно почему-то не идёт...

За ночь до выписки он на ощупь подходит к окну, с трудом взбирается на подоконник, перекидывает одну ногу в полосатой пижамной штанине через него - и она повисает в десятке метров над мостовой, шлёпанец срывается и летит вниз, и он прислушивается к звуку, думая о том, что шума от падения его тела будет намного больше, и не ощущая ни страха, ни сомнения, не предаваясь воспоминаниям ни о чём в своей жизни, кроме своего ушедшего друга. И перед прыжком в пропасть он поворачивает голову к спящим в палате и в последний раз устало произносит:

«Азор...» Потом переносит и вторую ногу за подоконник, готовясь прыгнуть, но тут до него доносится слабый неясный звук за закрытой дверью палаты: стук когтей по полу?.. Собачьи шаги?.. Затем уже явный, такой знакомый звук: когти царапают дверь, пытаясь открыть её, она поддаётся с лёгким скрипом, и слепой, не веря своим ушам, перекидывает ноги обратно и осторожно слезает с подоконника, а в уши уже просится новый, совсем невероятный звук - жаркое собачье дыхание, приближающиеся шаги. Он тихо-тихо, почти беззвучно зовёт собаку... ...И в протянутую ладонь утыкается мокрый холодный нос, а лохматый хвост, размахивая, обдаёт его самым замечательным и близким в мире запахом - лёгким запахом псины. Он садится на корточки и целует пса в уши, в лоб, руки скользят по пушистым бокам, гладят шею, спину, а он всё говорит и говорит, узнавая знакомое до последней шерстинки тело: «Азор... Вернулся... Азорка... Ну вот... Вернулся... А я тут, дурак старый...», и счастливо смеётся, тихо, чтобы никого не разбудить, смеётся, когда собака лижет его лицо.

На утро больные и персонал собираются в его палате. Ему дарят трость и очки, произносят напутственные слова. Все поражены переменой, произошедшей в нём за ночь: он успокоился, перестал свистеть и звать пса, лицо его расслаблено, даже морщины разгладились, и только пальцы левой руки постоянно шевелятся, словно почёсывая за ухом невидимого пса.

Он встаёт с кровати, ему подают трость, но он, улыбнувшись, откладывает её в сторону, немного вытягивает вперёд правую руку, и сжимает кисть, берясь за что-то незримое. И, попрощавшись, уверенно выходит из палаты, опережая пытающихся помочь врачей, и идёт не на ощупь, а почти как зрячий, идёт, ведомый кем-то, кто тянет нетерпеливо его за вытянутую правую руку. Врачи немеют от удивления, а он, безошибочно огибая все повороты, спускается по лестнице вниз, в залитый солнцем дворик и вдыхает свежий летний воздух...

А потом оставшиеся в палате слышат его слова: «Азор, голос!» и до их слуха долетает заливистый и счастливый собачий лай.

По длинной, дикой, утомительной дороге шел человек с собакой. Шел он себе шел, устал, собака тоже устала. Вдруг перед ним - оазис! Прекрасные ворота, за оградой - музыка, цветы, журчание ручья, словом, отдых.
- Что это такое? - спросил путешественник у привратника.
- Это рай, ты уже умер, и теперь можешь войти и отдохнуть по-настоящему.
- А есть там вода?
- Сколько угодно: чистые фонтаны, прохладные бассейны...
- А поесть дадут?
- Все, что захочешь.
- Но со мной собака.
- Сожалею, с собаками нельзя. Ее придется оставить здесь.
И путешественник пошел мимо.
Через некоторое время дорога привела его на ферму. У ворот тоже сидел привратник.

- Я хочу пить - попросил путешественник.
- Заходи, во дворе есть колодец.
- А моя собака?
- Возле колодца увидишь поилку.
- А поесть?
- Могу угостить тебя ужином.
- А собаке?
- Найдется косточка.
- А что это за место?
- Это рай.
- Как так? Привратник у дворца неподалеку сказал мне, что рай - там.
- Врет он все. Там ад.
- Как же вы, это терпите?
- Это нам очень полезно. До рая доходят только те, кто не бросает своих друзей...

Дмитрий Глуховский

Только зарегистрированные пользователи могут видеть фото.

Притча.

Давным-давно жил один святой старец, который много молился и часто скорбел
о грехах человеческих. И странным ему казалось, почему это так бывает, что
люди в церковь ходят, Богу молятся, а живут всё так же плохо, греха не убывает.

-Господи, - думал он, -неужели не внемлешь Ты нашим молитвам? Вот люди
постоянно молятся, чтобы жить им в мире и покаянии, и никак не могут.
Неужели суетна их молитва?

Однажды с этими мыслями он погрузился в сон. И чудилось ему, будто
светозарный ангел, обняв крылом, поднял его высоко-высоко над землёй. По мере того как
поднимались они выше и выше, всё слабее и слабее становились звуки,
доносившиеся с поверхности земли. Не слышно было более человеческих
голосов,затихли песни, крики, весь шум суетливой мирской жизни. Лишь порой
долетали откуда-то гармоничные нежные звуки, как звуки далёкой лютни.

- Что это? -спросил старец.

- Это святые молитвы, - ответил ангел, - только они слышатся здесь.

-Но отчего так слабо звучат они? Отчего так мало этих звуков? Ведь сейчас
весь народ молится в храме?...

Ангел взглянул на него, и скорбно было лицо его.

-Ты хочешь знать? Смотри.

Далеко внизу виднелся большой храм. Чудесной силой раскрылись его своды, и
старец мог видеть всё, что делалось внутри. Храм весь был полон народом.
На клиросе виден был большой хор. Священник в полном облачении стоял в
алтаре. Шла служба. Какая служба сказать было невозможно, ибо ни одного звука не
было слышно. Видно было, как стоявший на левом клиросе дьячок что-то читал
быстро-быстро, шлёпая и перебирая губами, но слова туда, вверх, не
долетали.

На амвон медленно вышел громадного роста диакон, плавным жестом поправил свои
пышные волосы, потом поднял орарь, широко раскрыл рот, и... ни звука! На
клиросе регент раздавал ноты: хор готовился петь. Уж хор-то, наверно, услышу,
подумал старец. Регент стукнул камертоном по колену, поднёс его к уху,
вытянул руки и дал знак начинать, но по-прежнему царила полная тишина. Смотреть
было удивительно странно: регент махал руками, притопывал ногой, басы краснели
от натуги, тенора вытягивались на носках, высоко поднимая голову, рты у всех
были открыты, но пения не было.

-Что же это такое?- подумал старец. Он перевёл глаза на молящихся. Их
было очень много, разных возрастов и положений: мужчины и женщины, старики и
дети,купцы и простые крестьяне. Все они крестились, кланялись, многие что-то
шептали, но ничего не было слышно. Вся церковь была немая.

-Отчего это? - спросил старец.

- Спустимся, и ты увидишь и поймёшь. - сказал ангел.

Они медленно, никем не видимые спустились в самый храм. Нарядно одетая
женщина
стояла впереди всей толпы и, по-видимому, усердно молилась. Ангел
приблизился к ней и тихо коснулся рукой. И вдруг старец увидал её сердце и понял её
мысли.
-Ах, эта противная почтмейстёрша! - думала она. -Опять в новой шляпе! Муж
пьяница, дети, оборванцы, а она форсит!.. Ишь выпялилась!

Рядом стоял купец в хорошей суконной поддёвке и задумчиво смотрел на
иконостас.
Ангел коснулся его груди, и перед старцем сейчас же открылись его
затаённые мысли:
-Экая досада! Продешевил... Товару такого теперь нипочём не купишь!
Не иначе как тысячу потерял, а может, и полторы

Далее виднелся молодой крестьянский парень. Он почти не молился, а всё
время смотрел налево, где стояли женщины, краснел и переминался с ноги на ногу.
Ангел прикоснулся к нему, и старец прочитал в его сердце:
-Эх, и хороша Дуняша!...Всем взяла: и лицом, и повадкой, и работой. Вот бы жену такую! Пойдёт или
нет?

И многих касался Ангел, и у всех были подобные же мысли, пустые, праздные,
житейские. Перед Богом стояли, но о Боге не думали. Только делали вид, что
молились.

-Теперь ты понимаешь? - спросил Ангел. - Такие молитвы к нам не доходят.
Оттого и кажется, что все они точно немые.

В эту минуту вдруг робкий детский голосок отчётливо проговорил:
- Господи! Ты благ и милостив* Спаси, помилуй, исцели бедную маму!..

В уголке на коленях, прижавшись к стене, стоял маленький мальчик. В его
глазах блестели слёзы. Он молился за свою больную маму. Ангел прикоснулся к его
груди,и старец увидел детское сердце. Там были скорбь и любовь.

- Вот молитвы, которые слышны! - сказал ангел.

Выставил статью о грехах.Вернее о художнике.

Я 3 года работала посуточно и ночью у меня была возможность читать......Еще в Советское время очень хотела прочесть Библию : что же это за книга , которую люди читают уже более 5 тыс лет, что там написано.....после развала Библию продавали .....просто раздавали прямо на улицах..... мне прислали из Германии каноническое издание. Я читала ее по ночам 3 года !!!!!!!!!!!!! Дотошно вникая .....Как это было - это отдельно..... Поэтому "кое-что " знаю.......И тем что знаю , стала пользоваться можно сказать в быту. Вот если бы я прочла ее лет 40 назад, я бы построила свою жизнь наверно иначе : я бы избежала болезненных событий......Я не хожу по церквям..... я не состою ни в каких общинах....чтобы меня правильно поняли....... Скажу следующее - если выдергивать из Ветхого Завета отдельные наставления _ это не будет правильно......Его сначала надо "почувствовать " В Е С Ь....... ЗАВЕТ - ЭТО НЕ ЗАВЕЩАНИЕ , это ДОГОВОР бога с людьми ......если упростить почти до нуля то примерно так : Вы выполняйте Мои заповеди , а я буду о ВАС заботиться...... Если захотите , могу постепенно продолжить.....

ninag
И «не хожу по церквям» - тоже грех. Как сказал сегодня Патриарх Кирилл на открытии храма в Мордовии - «нет греха, когда нет храма, а когда он есть, не ходить туда - грех!»
Если захотите , могу постепенно продолжить.....
Продолжайте, очень интересно!

Согласен. Но иногда вызывают недоумение некоторые нововведения в грехи вещей у отдельных вер.
Например баптисты, очень крепкие в вере люди. У них считается грехом телевизор в доме,многие мирские книги.
Хотя если посмотреть на поток несортированной информации в телевизионном ящике,обязательные ежедневные фото
«титьки дня» во многих газетах и др., то вроде и действительно как правильное огораживание себя и в первую очередь детей от нежелательной греховной мирской информации.